Тексты | Cказки про волка и не только

alexandrbarinov.ru | Сайт Александра Баринова

Бабушкина сказка



— Ты, базарило, в натуре. Как тарковский отвечаю, западло за волка гнать. И переспрашивать меня не надо. Как из чулка тебе сейчас волка засвищу и положу, коброй сядешь. — сказав это, кабан сутуло приосанился за столом и смурно оглядел гоготнувшего его словам весёлого енота-первоходка в новом, ручной вязки свитере, седого, но пружинистого и крепкого, ширококостого рыся, да средних лет козла, который методично, хотя и робко вставлял вопросительные знаки в разговор презиравших его зверюг.

— Да ладно тебе, Вепрь, — миролюбиво заметил енот, — ты ж не роман нам тут толкаешь, так не трекай козлу, он и так уже на казачьем атасе, откноканный. Ну и погоняло у тебя, кстати.

— По гонору погремушка. А ты, казла, сиди и не раскачивай, мы не глиномесы. — презрительно процедил рысь, подтягиваясь на верхнюю шконку к арматуре.

Козёл подавил леща и сосредоточенно уставился сквозь огромные запотевшие очки в пол. Его грязный раскулаченный сидор лежал под ним. Очень хотелось курить. Он был взъерошен, напуган и подавлен диким приёмом у́рок и ожидал ещё худшего. Угрожая протянуть его кутком, потушить бебики или вовсе заземлить они забрали и поделили его кишки, бацилы и лисички. Он знал о том, что рано или поздно здесь его захотят посадить на метлу или даже отшкворить, но что это начнётся так сразу, не дав ему даже малого шанса проявить себя как-то иначе в этом новом для него страшном мире, в который он нечаянно, случайно и ненадолго (он всё ещё думал так, бесогон) попал. Он рассчитывал, что рассказав им о своём мимолётном, но ярком знакомстве с волком, обретёт, если не уважение, то, по крайней мере, обережную защиту его высоким образом. Но вышло иначе. Волка здесь помнили хорошо и прохезать подобные гнилые заходы шанса не имели.

— С Миха́лковки он через полгода забор расписал, — рассказывал рысь, — зона — красная, кум — падла батистовая, раскручивал воров, все рога мочили до звонка, а волка туда сразу на Три Петра приземлили — тогда в молитве такой потолок был, ну кум мутку и учинил — волка в актив ввести, ежа-тихушника смаряжил перед братвой волчару форшматнуть.

Енот во все глаза смотрел на рысь:

— Удалось?

— На морде биксы фалуй, а старших не перебивай! — ласково, впрочем, ответил рысь, а кабан одобрительно хрюкнул.

— У блатных там тогда росомаха масть держал, он и впрялся за серого перед братвой, а уже на огонёк волчёк наш ежу и ещё троим лохмачам из цветных куранты поставил.

— Ништяк! — восхищённо воскликнул енот, — В натуре, ништяк! Балдёжный тип этот волк…

— Варгайку не крутил… — печально подтвердил кабан и все замолчали. В этой тишине родилась печаль и тоже прислушалась. Тяжёлый вздох козла прервал молчание. Рысь с горечью продолжал:

— Ох и рвали ему потом кадык кумовские выжлятники… Из кандея полгода не вылазил, а по весне спулил с баркаса с росомахой… вместе им чалму и намотали потом на хавире у зайца-фуцика. Они тогда уже мокрый грант имели, да с колёс, так что лапти им плели железные… Короче, росомаха от маслин мусорских с больнички в конверте поканал, а волк кумор отдолбил, да ушёл на дальняк, в Крыловскую крытку. Если кино покрутить, догонишь, зачем. Оттуда уже за кирпичный забор, к отцу околеванцу…

На этот раз пауза была короткой, как кремневая вспышка и вздохнула вся камера.

— Год он там исполнения прождал, — продолжил уже кабан, — пока тёзка мой мораторий не ввёл на смертную казнь и не заменил ему вышак на пожизненное. Не знаю уж, радовался ли он…

— И где он теперь? — спросил енот.

— В России несколько таких зон, одна страшней другой… — тихо, словно боясь, что его услышат, произнёс рысь.

— Белый Лебедь? Чёрный Дельфин? — торопливо спросил енот. Но рысь покачал головой...

— Полярная Сова?.. — сам поражаясь своей смелости, вдруг подал голос козёл.

Но никто не одёрнул его, троё злобных бесчеловечных урок напряжённо молчали и в молчании этом чувствовался первобытный мистический страх. Козла внезапно осенило, он вскочил с пола, зацепившись ногами за вещевой мешок, но котором сидел, проскочил на самую середину прокуренного и тусклого помещения и коряво поправляя свои громоздкие очки, звонким дрожащим голосом заблеял:

— По-о-слушайте!.. я… ка-а-жется, кажется я что-то такое слышал… где-е-то, случайно, не помню где даже-е и от кого, потому что не пове-е-рил тогда… думал — болтают, думал — выдумывают… — от волнения у него перехватило дыхание, он стоял и тяжело дышал, пяля на них ошалелые огромные зрачки из толстых окуляров.

— Верно ты, козёл, слышал, — загробно вымолвил рысь и произнёс уже почтительно строгим голосом:

Бабушкина Сказка.

Кабан хотел кивнуть, но сумел только обречённо опустить голову.

— Там наш братка, — сдавленным голосом добавил рысь, — откуда никто никогда не вернётся… самая лютая зона в России, а стало быть, и на всём белом свете...

В сто тридцать четвёртую камеру зашла ночь и сдавила в тесном тюремном желудке её обитателей. Жадная, ревущая, перерабатывающая их пространство и время машина тишины вдоволь отсыпала каждому и каждый боялся издать самостоятельный, не принадлежащей тюремному недру звук, словно за это он был бы незамедлительно извергнут ей вовне, туда, где вообще ничего нет и быть не может, потому что то, что пребывало здесь и сейчас, уже полностью вошло и завладело всеми уголками и именами их существования.

Не спал и козёл. Он думал, что какой бы ни дали ему срок заключения за совершённое им страшное злодеяние, он будет простить Вашу Честь и уважаемых господ присяжных заседателей направить его в колонию Бабушкина Сказка, в одну камеру с волком, где он поведает ему нечто настолько прекрасное и удивительное, что оно навсегда изменит их.